ДЕШАВА СЕ...

Год Золотого казачьего пера в Серебряной Сербии


Turoverov - kolaž

Но в разлуке с тобой не прощаюсь,
Мой далекий отеческий дом,-
Перед Господом не постесняюсь
Называться Донским казаком.

Николай Туроверов

 

Автор: Наталья Пичурина

turoverovВряд ли сербскую интеллигенцию можно заподозрить в плохом знании российской поэзии. Но даже моим друзьям, говорящим и пишущим на русском языке иной раз лучше «новых русских», не известны сербские страницы жизни великого казачьего поэта 20 века Николая Туроверова.

Николай Николаевич Туроверов родился 18 марта 1899 года в дворянской семье потомственных казаков в станице Старочеркасская. Станице, имеющей славную историю, по сей день сохранившей не театральный, а истинный вольный дух донского казачества.

Родом отсюда Степан Разин и Данила Ефремов. По пути в Азов, мимо станицы приходила военная флотилия молодого Петра I. Бывал, в сопровождении генерал-фельдмаршала Ивана Дибича и император Александр I.

На ратном кладбище около старинного храма нашли последнее пристанище родители знаменитого Матвея Платова, атамана Всевеликого войска Донского, принимавшего участие во всех войнах Российской империи конца XVIII – начала XIX веков. Рядом покоится бригадир Донского войска Иван Краснощеков, с которого шведы, в «лучших традициях» просвещённого Запада, с ещё живого сняли кожу. Вместе воевали и остались лежать в родной земле легендарные герои Азовского осадного сидения 1641 года Осип Петров и Наум Васильев, и многие-многие великие казаки.

Место поистине Святое! Только тут, для казаков, уходящих на военную службу, на кладбище справлялся уникальный воинский обычай «Прощание на гробках». А в храме Спаса Преображенья, больше известного как Ратная церковь, у Православных образов молились уходящие на смертный бой воины. Грозным напоминанием о героическом Азовском сидении у колокольни Воскресенского войскового собора стоит необычный трофей – двери крепости Азак.

Так сложилось, что детские и юношеские годы будущий поэт провел в станице Каменская. Его отец Николай Николаевич, судебный следователь, много и честно трудился. А матушка Анна Николаевна, добрая сострадательная женщина, занималась ведением дома и воспитанием детей. Как во всех интеллигентных казачьих семьях, Туроверовы много читали, хорошо знали и любили литературу и музыку. Согласно вековой традиции, маленький Коля в три года прошел казачью инициацию – был посажен на коня, а в пять лет свободно скакал верхом.

Своё гражданское образование Николай получил в Каменском реальном училище. Но продолжить дальнейшее обучение в столичном университете (а выбор был между физико-математическим или медицинским факультетами) не удалось… Сараевский выстрел разрушил все сомнения и мечты… Началась Первая мировая война…

turoverjv2 (1)

Казачья душа юного романтика рвалась на фронт. Едва дождавшись семнадцати лет, Николай вступил в Лейб-гвардии Атаманский полк, в рядах которого закончилась мирная жизнь поэта. Военная карьера складывалась удачно, и в сентябре 1917 года Туроверова для получения офицерского звания зачислили в Новочеркасское военное училище. Новый виток трагической русской истории не дал продолжить образование. Сделав выбор в сторону Белого движения, в составе партизанского отряда Василия Чернецова, Николай примкнул к атаману Алексею Каледину.

Позже был трагический Степной поход, битва на Сиваше, разгром Белой армии в Крыму, эвакуация… И осознание того, что в гражданских братоубийственных войнах, на горе всех участников, не бывает победителей…

В начале ноября 1920 года раненый Туроверов, вместе с красавицей женой Юлией, как и многие донские казаки, навсегда покидает Россию. На корабле, идущем в Грецию, где на острове Лемнос для военнослужащих армии генерала Врангеля был разбит переселенческий лагерь, начался новый этап жизни поэта. Жизни навсегда окрашенной горьким вкусом эмигрантского хлеба.

К счастью для нас, почитателей таланта поэта, Туроверовы прожили в переселенческом лагере только полгода. Шесть месяцев – мгновенье в размеренной жизни. Шесть месяцев – целый век, если в горе утраты Родины, приходится жить под унизительным контролем презирающих тебя «союзников». Это сейчас, в наше время, греческий остров Лемнос стал элитным курортом. Но тогда, холодной зимой 1920 года донские казаки с семьями терпели страшные муки, живя впроголодь в насквозь продуваемых морским ветром палатках и мокрых землянках.

В лагере, со всех сторон окруженном морем, не хватало питьевой воды. В бараках, которые с трудом можно было признать жилыми, для донских казаков охрана лагеря не предусмотрела кроватей, матрасов и одеял. Не существовало и того, что мы сейчас называем «санитарными удобствами».

Нравственно нетерпимым было то, что «союзники» потребовали сдать оружие, более не считая казаков действующей военной единицей. Французы, формально обеспечившие русским убежище, словно мстя за события Войны 1812 года, установили строжайший режим интернирования. Французская охрана, состоящая в основном из марокканцев, не отличавшихся военной дисциплиной, с особым рвением запрещала казакам передвижения по острову. Церковь можно было посещать только группами, в сопровождении надзирателей. Не отставала и греческая полиция, ревностно следившая за сбором бурьяна, единственного топлива, которое можно было раздобыть на каменистом острове.

Франция оказывала помощь отнюдь не бескорыстно. В качестве платы за обеспечение эвакуации и содержание интернированных союзники получили корабли Русской эскадры. Сейчас об этом не хотят вспоминать, но французское правительство не очень-то интересовало состояние армии Врангеля, потому финансовая поддержка была сведена до минимума. К слову сказать, в ходе военных действий сербские солдаты для французского командования значили много больше, чем русские. И, тем не менее, Франция предъявила Сербии счета за каждый патрон, за каждый кусок хлеба, и за всё, на чём можно было нажиться. Чего стоит история о реальной оплате золотом миллиона пар шнурков для военных ботинок, тогда как сербские войска не превышали 180 тысяч человек.

На Лемносе еды выдавали немного: чуть-чуть хлеба, чуть-чуть картофеля и не самые лучшие консервы. Продовольственный паёк не дававший умереть голодной смертью, но и не дававший жить… Но какая жизнь у казака без Родины, без службы, без свободы?… В лагере быстро распространялась чахотка. Переселенцы мучились от дизентерии и бесконечных простуд. Красавицы и модницы, чьи новочеркасские наряды в мирной жизни соперничали с парижскими, страдали от укусов вшей… Вот и росли на острове, который казаки никак кроме «проклятый» не называли, могильные холмики. Сейчас от них почти ничего не осталось. Искры гражданской войны разожгли костер вселенской трагедии, в котором жизнь человека была всего лишь маленькой щепкой.

Несмотря на ежедневный труд казаков по благоустройству жизни на острове, необходимость эвакуации с Лемноса понималась всеми. Франция, хорошо зная, что имеет дело с прекрасно организованными, имеющими боевой опыт, образованными офицерами и рядовыми, активно агитировала казаков на вступление в Иностранный Легион. Некоторые переселенцы приняли решение о переезде в Бразилию и возвращении в Советскую Россию.

Но большинство казаков смотрело в сторону Сербии, в тягостной надежде ожидая результаты переговоров эмиссаров генерала Врангеля о переправе Донского армейского корпуса в славянские страны. История не имеет сослагательного наклонения, да и не нам судить о событиях того времени. Но еще до переговоров генерала Врангеля, независимые казачьи атаманы, хорошо понимая геополитическую ситуацию и неустойчивость границ молодого Королевства сербов, хорватов и словенцев, предлагали правительству поселить донцов и кубанцев в Косово и Метохии. И кто знает, случись это, может и не пришлось бы моим сербским друзьям брать в руки автоматы. И не плакали бы мы над грустной «Вышеградской ночью» Константина Ундрова. Но случилось то, что случилось.

Весной 1921 года началась переправа казаков в Королевство сербов, хорватов и словенцев. Вместе с однополчанами, через Салоники и Гевгели, выехали и Туроверовы. Хотелось бы написать пасторальную историю, но не получится. Жизнь рядовых казаков и после ужасов Лемноса была не лёгкой. Работа в Королевство сербов, хорватов и словенцев нашлась – строительство стратегических и железных дорог по всей стране, работа на шахтах и рудниках. Вопреки навязанному Западом стереотипу, трудиться казаки умели и любили, делали всё «на совесть», с искренней благодарностью за представленное убежище и кров. Не зря, позже, коммуникация Вране-Босилеград получила название «Русский путь».

Жизнь шла своим чередом, и росли, в дружбе и в глубоком уважении к сербам, станицы в Белграде, Суботице, Смедерево, Чуприи, Парачине, Крагуевце, Борэ, Томашевце… Казаки вошли в мирную сербскую жизнь. Кто-то служил в Сербской церкви, кто-то стал учителем в школе, кто-то – инструктором верховой езды. Образованные казаки активно принимали участие в культурной жизни страны.

Традиционно привязанные к земле, донцы и кубанцы и на чужбине занялись хлебопашеством. Казаки со средним образованием, осевшие в Воеводине, в селах с преобладавшим населением из национальных меньшинств (не всегда лояльным к новой стране сербов, хорватов и словенцев), получили места государственных чиновников, становились писарями, бухгалтерами, землемерами, врачами. Потому и мелькнёт, иногда, в сербской глубинке такое знакомое донское лицо…

После Лемноса безжалостная судьба кидала Туроверова по разным местам страны. Он был зачислен в сербскую пограничную стражу, в составе которой нёс службу на венгерской границе. Потом была изнурительная работа на заготовках леса в районе города Пожаревце.

Вместе с донскими казаками и сербскими солдатами Туроверов очищал политые сербской кровью поля битв Солунского фронта, собирая брошенные немецкими, австро-венгерскими и болгарскими частями оружие и боеприпасы, различное военное снаряжение и имущество. Труд нелёгкий и опасный, но оплачиваемый. Незатейливый паек от военного министерства, разорённого войной Королевства, давал возможность выжить и кормить семью.

15 июня 1921 года в Македонии, в городке Велесе у Туроверовых родилась дочь Наталья. Позже, уже живя в Париже, Николай Николаевич напишет восемнадцатилетней Наташе: «Родилась ты в доме Американского красного креста, куда приютили твою мать (у нас, кроме 3 одеял для продажи, денег не было). Родилась в 12 часов ночи. Я в это время спал в грязной гостинице «Балкан» и ничего не знал».

В 1922 году, получив приглашение от друзей и контракт на постоянную работу, Николай Туроверов с семьей переезжает во французскую столицу. Там началась долгая пассионарная жизнь, в которой были и разгрузка вагонов, и работа шофером, и учеба в Сорбонне, и банк «Диас», и редакция журнала «Родимый край». Великая любовь к Родине подвигла на активную деятельность по сохранению в эмиграции казачьей и русской культуры. Стараниями Туроверова был создан музей Лейб-гвардии Атаманского полка и «Кружок казаков-литераторов». Долгие годы Николай Николаевич возглавлял парижский «Казачий Союз».

Еще была и третья в его жизни война. В составе Иностранного Легиона побывал в Северной Африке и участвовал в боях против немецких войск на Сомме.

В 1972 году в госпитале Ларибуазьер закончилась земная жизнь Туроверова. Прах поэта покоится на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, рядом с однополчанами Атаманского полка. А с нами навеки остались его стихи, стихи великой высоты любви к Родине и Тихому Дону.

Когда Вы, уважаемые читатели, возьмете в руки томик Николая Туроверова, остановитесь на минуту. Вспомните о трудных днях в Королевстве сербов, хорватов и словенцев. Днях, в которых нашлось место для небольшого «Сербского цикла» и «Албанских стихов».

Всего один тяжелый год жизни, год физических и духовных испытаний. Год осмысления жизни в стихотворных строчках. Год, который явил миру великого поэта. Год Золотого казачьего пера в Серебряной Сербии.

***

 

ИЗ ЦИКЛА СТИХОВ О СЕРБИИ

1.

… Когда же победно османы
Нахлынули, ширя набег,
Ты вышел встречать ятаганы,
В бараний закутавшись мех.
Под грузом блистательной Порты
Застыли недвижно века;
Но прятала нож полустертый
За пояс упорно рука.
И редко кто помнил на свете
Про твой вековечный окрест,
Где серп вознесенный мечети
Венчал покосившийся крест

…………………….

Но русскому сердцу дороже
В пастушьем напеве свирель,
У женщины, с нашею схожей,
В руке вековая кудель,
И весь от загара ты бурый,
Огонь высекающий в трут,
И эти овчинные шкуры
И потом пропитанный труд…
1924

2.

За старой ригой поворот.
Легко итти по росным тропам
В вечерний час на огород,
Дыша гвоздикой и укропом.
О, мирный труд! Шагает конь.
Чигирь скрипит. Вода струится.
Нет, дни пожаров и погонь
Теперь сплошная небылица.
И в этот час, средь синих верб,
Когда двурогий месяц встанет,
Как может верить старый серб,
Словам о буре и о бране.
Мне — ратной совести укор,
Ему — его земля и травы
И даст он молча помидор
Рукой мне грязной и шершавой.

3.

Опять сентябрь в чужой стране.
Но не ищу судьбе укора,
Идя по розовой стерне
Тропой уклонной косогора.
Приюта нет — ну что-ж и пусть
Меня влекут чужие дали, —
Вручу дорожным ветрам грусть,
Чужим полям отдам печали.
Я знаю, кто нетороплив,
Кто числит время ростом злаков,
Тому сентябрь везде счастлив
И благосклонно одинаков.
И с сердцем легким и простым,
Гляжу, весь мир благословляя,
Как над селом лиловый дым
Восходит ввысь, лениво тая.
1924

АЛБАНСКИЕ СТИХИ

1.

Глубокий снег лежал в горах.
Был лунный свет мутнее дыма.
Попутчик мой сказал: Аллах
Хранит в дороге пилигрима,
Кто он, откуда? Для меня
Не всё равно-ль? На горном склоне
Он своего поил коня
И вместе пили наши кони.
Теперь нас ждет в горах ночлег.
И знаю я, дрожа от стужи,
Он для меня расчистит снег,
Простелет рваный плащ верблюжий
И, вынув свой кремень и трут,
Зажжет подобранные сучья.
Счастлив Аллах, царящий тут —
Слуги ему не надо лучше.
1923

2.

Я скрылся от дождя, от ночи и от бури
В пастушьем шалаше. Пастух был нелюдим;
Но он мне место дал у очага на шкуре
И круглый хлеб, надъеденный самим.
В горах случайны и безмолвны встречи.
Что он мне мог сказать, что мог ответить я,
Когда нас крепче слов сближает мех овечий
И скудное тепло дымящего огня.
1923

3.

Что мне столетия глухие,
Сюда пришедшему на час?
О баснословной Византии
Руин лирический рассказ.
Мне всё равно какая смена
Эпох оставила свой прах
Средь этих стен и запах тлена
В полуразрушенных церквах.
Запомню только скрип уключин,
Баркас с библейскою кормой,
Да гор шафрановые кручи
Над синей охридской водой.
1930

 

4 replies »