НА РУССКОМ

Письма из Новороссии – пять картин „обычной“ жизни


Наталья Пичурина
22.6.2014.

Маленький и уютный городок в Луганской области, откуда пришли эти письма, стоит на левом берегу Северского Донца. Река не знает политической географии, и вопреки воли любой власти, еще с античных веков несёт свои воды в мой Тихий Дон. Город, по российским меркам, находится совсем близко к Ростову. И раньше, в той самой мирной жизни, мы с друзьями частенько приезжали, чтобы весело побродить по утренним улицам, на которых так радостно цвели розы. Посидеть на набережной, выпить кофе с горячими булочками, и послушать мягкий южнорусский говор, совсем такой же, как у нас на Дону.

Я не могу назвать имя автора писем. Сегодня это просто опасно, а у моей подруги сын и пожилые родители. Пусть пока эти строки останутся анонимным. Не моя вина, что мирные жители Донбасса объявлены киевской властью «террористами»…

северодеонецк

***

Письмо первое: Война

«За многие годы мы почти забыли это страшное слово. Забыли, потому что у нас здесь, на Донецкой земле, раньше не стреляли. Да, в кадрах документальных хроник мы видели горящую Сербию, Сирию и Афганистан. Для нас эти «горячие точки» полыхали только на экране телевизора. А его можно было выключить, и вновь, оказаться в теплой и удобной реальности, спрятав войну и страх в самые дальние закуточки своего сознания.

Страх – животное чувство, избавиться от него не так-то просто. Он вполз в нашу жизнь перед праздником 9 мая, когда в городе появилась информация о снайперах. В День Победы к мемориалу Вечного огня пришло не очень много людей. И я не ходила. Да, наверно это был страх.

421781_lugansk4-rojters_f

Мой храм за городом, до него надо добираться на попутной машине или рейсовым междугородним автобусом. Поехала туда вместе с сыном. Тогда, в дороге, у меня было ощущение, что это причастие будет последним, как перед боем. Потому что впереди референдум о провозглашении суверенитета Луганской Народной Республики, а мне предложили быть членом избирательной комиссии. Предлагая, извинялись, что никакой оплаты за этот труд не будет. Зато, опасность гарантировали… А ещё сказали, что с собой надо взять еду и воду. Моя подруга записалась на этот же избирательный участок. Так нам спокойнее, в себе мы уверены, и в случае опасности можем подстраховать друг друга…

На рассвете 11 мая, когда мы шли к своему избирательному участку, тоже был страх. Но с Божьей помощью и с крестом, который я привезла из Иерусалима, это животное чувство было побеждено. У нас, слава Богу, всё прошло мирно, а у других наших друзей, выборы, в полном смысле слова были «под пулями». Но мы знали одно – нам надо выстоять и провести референдум любой ценой.

На нашем избирательном участке проголосовали 1600 человек: 1300 «за», 40 «против» и один бюллетень был испорчен. По удивительному совпадению окончательный подсчёт голосов проходил в музыкальном классе средней школы. И пока секретарь комиссии заполнял необходимые документы, я подошла к фортепиано и дала маленький концерт. А днем, во время референдума на избирательном участке звучали песни Великой Отечественной войны. Это была наш Праздник.

Но, радость от победы была трезвой. Все понимали, что просто так киевская власть, обложенная сатанистами и скачущими майдаунами, не отступит».

 

Письмо второе: 22 мая. Первый бой

«Утром, все выглядывали в окна, потому что в небе нами кружили украинские вертолёты. Стараясь получить достоверную информацию, пытались созваниваться по телефону, но связь была не доступна. Расспрашивали тех, кто появлялся на сайтах в ещё работающем интернете. Полной картины не складывалось, у каждого были свои домыслы. Позже, увидели в интернете, как наши ополченцы героически защищали своих близких и совсем не близких горожан. И о том, что уже были первые потери: ребята, отдали свои жизни за наши. Мы не имеем права это забыть.

После того первого дня, когда над нашим городом, под аккомпанемент орудий летали армейские вертолёты, в нашей жизни всё изменилось. Кто и куда бы ни приходил, кто и что бы ни делал – разговоры велись только о войне. Бой был на святой праздник Николая Чудотворца, еще до выборов президента Украины, в которых мы не участвовали.

BqjZtYTCEAAKII0.jpg large

Город уже жил по законам военного времени: после боевых действий на сайте городской администрации появилась памятка, как вести себя во время обстрела. Читали и судорожно запоминали непривычную информацию. В магазинах не было паники, но люди покупали крупы и консервы. Все смотрели и слушали новости из Славянска: там война, и уже не хватает питьевой воды, продуктов и медикаментов. В разговорах – постоянные советы и вопросы, о том, как и какие, делать запасы.

Мы тоже, первым делом, насушили наволочку сухарей. Купили сахару, муки, гречки, риса, соли, соды, хозяйственного мыла и влажных салфеток. В интернете самая читаемая статья журналиста из Боснии, который советовал, как организовываться во время боевых действий. Чем дальше, тем больше приходило понимание, что происходящее не на неделю и не на месяц. Гражданские войны не заканчиваются по указу сверху.

Большинство горожан слушало местную рацию, из которой можно услышать ополченцев, и узнать, в чём они нуждаются. Мы с сыном купили шприцы, обезболивающие препараты, спирт, вату, продукты, и всё это отнесли в Штаб. Мои родители тоже не отставали. Несмотря на слабость и, как тут говорят, «пидстаркуватость» они бросили клич по подъезду и собрали медикаменты, продукты, одеяла, подушки. Сами всё отнести не могли, позвонили в Штаб и к ним приехали за вещами.

Мама одной моей подруги сказала, что десятую часть своей пенсии будет отдавать нашим ополченцам. Она, в отличие от меня, убеждённая пацифистка, и потому я была потрясена её словами: «Лучше буду есть только кашу, но дам из пенсии на оружие для ополченцев».

Когда мы приносили в Штаб нашу помощь и деньги, то встречали там много знакомых. Мама, как впечатлительный человек, расплакалась от слов молодого парня, который её благодарил за поддержку».

 

Письмо третье: Сербия

«После первого нападения на наш регион я отчётливо вспомнила рассказ своего покойного друга Владимира Николаевича Глушко – умного, незаурядного Человека необыкновенной судьбы, служившего на первой базе межконтинентальных баллистических ракет во время Карибского кризиса. Позже, выйдя в отставку, и работая начальником строительного управления в Киеве, Владимир Николаевич описал карибские события в книге «Облако».

В своей гражданской жизни, Владимир Николаевич много работал по восстановлению Киево-Печерской Лавры и других православных святынь, и удостоился великой чести быть похороненным в скиту Ионинского монастыря в Нещерове, возле Преображенского храма.

Почему я так подробно пишу о нём? Потому что именно он поведал мне историю, воспоминание о которой обожгло меня в дни первого боя.

Когда американцы начали бомбить Православную Сербию, Глушко пришёл в Лавру. Добиться приёма у священника высокого уровня Владимиру Николаевичу не составило труда, он был в Киеве человеком авторитетным. Пришел с великой тревогой и волнением, и попросил от имени Православных людей выразить позицию осуждения Америки. Глушко выслушали, посочувствовали и сказали, что не нужно церкви лезть в политические дела. Владимир Николаевич настаивал в своей просьбе, но ответ был отрицательным.

Хорошо помню эмоции своего друга, даже много позже визита в Лавру, он злился от своей тогдашней беспомощности. Вот такой это был человек, в нём до последнего дня жила уверенность, что если бы в те дни люди сказали своё слово в защиту Сербии, многое бы могло измениться. К своему стыду, тогда, я не прочувствовала всё это так, как чувствовал Глушко. А ведь он понимал, что была это не просто война, это была война с Православием.

И еще раз я вспомнила Глушко, когда украинская церковь благословила действия украинской хунты. Проявив недюжинные коммерческие способности, иерархи призвали собрать помощь армии Украины SMS-сообщениями и другими средствами.

Я скажу ужасную вещь, которая всем очевидна: они не имели права благословлять армию на войну с единоверцами. Это безумие. Но архиереи поспешили выслужиться перед киевской властью. И им это вполне удалось, в газетных хрониках замелькали архиерейские обращения. Неужели, эти люди, читавшие русские книги и говорящие по-русски всерьёз верили, что здесь на Донецкой земле живут террористы? Кого, вторя киевской власти и лживым украинским СМИ, они назвали «террористами», русских? Так русские – наши, единоверные. И к слову сказать, русских из России в ополчении нет, там наши, местные. Добровольцев? Но, те отдельные герои, которые пришли в ополчение, не согласившиеся молча смотреть, как убивают мирное население, это ведь тоже наши единоверные.

Господи, почему Ты лишил разума украинских архиереев?»

 

Письмо четвертое: Второй обстрел города. 3 июня

«В 4 утра со стороны моего дома, развёрнутого окнами на луганскую трассу раздался грохот. Спросонок это показалось концом света. Несколько выстрелов с эхом, как позже узнали, это был миномёт. Даже ожидая обстрела, бой всегда неожиданность. Вскочив с постели в первый момент не знаешь что делать: бежать? если бежать, то куда? что с родителями, они так беспомощны? что брать с собой? как выйти из дома?

Господи, я и не предполагала, что за краткий миг мысли могут так быстро пробежать по квартире и по близким людям.

Говорят, стрельба не продолжается долго.

Но, каждый раз, в эти длинные секунды, вслушиваешься в мир, а сердце колотится так, что шум его ударов мешает сосредоточиться. Сердце, как церковный колокол, оно не желает принимать всю несправедливость происходящего.

С того обстрела многие люди не могут ночами спать. Вот и я, лежу с закрытыми глазами, перебирая в голове все детали прошедшего. Мой мозг теперь не спит. Он просто, «не отключается».

Каждое утро начинается со слов: «Спаси Господи, сыночек жив…». Потом надо позвонить родным и друзьям, узнать, что с ними, помочь и поддержать уверенным словом. У меня старенькие больные родители. Мы с сыном переживаем за них. Они пытаются держаться и не показывают мне, как сильно боятся за нас. Каждый день звонят друзья, и местные, и из Киева, и из других городов.

После луганской трагедии люди засобирались и уехали из нашего города. Боятся бомбёжки. У нас дома расположены близко, в основном это пяти- и девятиэтажки, немного в старом районе города домов трёхэтажных «сталинок». Уехали семьями, кто куда, но в основном в Россию.

Мой брат жену и маленьких детей отправил к родственникам в Подмосковье. Так спокойнее. Сам, как ответственный мужчина, остался с нами. Каждый день три переполненных автобуса уезжают в Москву, в них только женщины и маленькие дети. Брат запретил мне приходить их провожать, это зрелище не для людей со слабыми нервами. Папы машут вслед уезжающим машинам, и мужские слёзы застывают под зрачками. Слёзы, потому что уже никто ни в чём не уверен. Отъезд – это только начало, беженцам предстоит пройти три разных блокпоста. До российской границы три часа, всё это время мы молились, как могли. На блокпосту национальной гвардии водитель автобуса предупредил, чтоб убрали все телефоны, фотоаппараты и камеры, «не дай Бог что-то этим военным не понравится…». Ну, наконец, радостное известие – автобусы пересекли границу. Наши в России, и мы спокойны».

 

Письмо пятое: Жизнь

«Не только я, все друзья и знакомые просыпаются с мыслью – все ли живы? Где стреляли? Есть ли жертвы? Прошу друзей: «Пожалуйста, не оставляйте нас в молитвах».

Господи, прости, как стало трудно молиться… Мы ведь другие теперь. Наша молитва как крик, вопль: «Господи, спаси, помилуй!». Оставаться спокойными могут только люди или с железным характером или «пофигисты». Но таких, с каждым обстрелом города, становится всё меньше. Пришло время, когда каждый должен определиться, по какую сторону встать. Война даёт только две позиции: «за» и «против», это не собрание, где есть третья – «воздержался».

Вот и у нас есть люди, которые ждут украинскую армию как избавление. Таких немного. Они как чёрные точки, как выстрелы, на большом белом полотне. Обычно, эти люди возраста от 35 до 50, имеющие «некоторый бизнес», мечтающие о «европейском рае», с задуренным майданным представлением о достойном образе жизни. Как правило, они русофобы и ненавистники русского мира, хотя в большинстве своём, рассказывают об этом по-русски, потому что украинского не знают… Есть среди них и сельские жители, говорящие на суржике. Это люди с завышенной самооценкой, свято верящие в великих укров, мечтающие за горилкой с салом о европейском изобилии. На улицах, в магазинах, на рынках все смотрят друг на друга вопрошающе: «Ты чей?».

Как стемнеет, все бегут по домам. Наш город компактный, населения примерно 130 тысяч, молодёжный, многоэтажный, частного сектора – несколько домов на окраине. До войны летом было шумно и день и ночь: рестораны, клубы, салюты, футбольные фанаты в маленьких кафе. Теперь после полуночи город словно вымирает. Единственный круглосуточный магазин на ночь закрывается.

Нас пугали слухами, что те, кто был в избирательной комиссии по референдуму, подвергаются расстрелам карателей в сёлах, где зачистку проводят в первую очередь. Спрашиваю: «Откуда у них могут быть сведения?». Но иуды есть, они в любые времена на местах. Так что расстрельные списки в поселке Счастье и станице Луганской, возможно, могли быть и на этой почве.

Сегодня на рынке встретила друзей, семейную пару лет под пятьдесят, которые пытались изобразить аполитичность: «Да не хотим мы об этом думать, там ведь, наверху, за нас всё решают». Вот еще одна тухлая позиция «моя хата с краю». Убеждаюсь в очередной раз, это позиция серости.

Но я не могу так. Я рассылаю всем друзьям по электронной почте новости, видеоматериалы, свои мысли. Рассылаю с просьбой переводить ролики на другие языки и информировать мировую общественность всеми возможными способами. Мои друзья из Чехии, Канады и Германии очень стараются помочь. Но, самое главное, «достучаться» до тех, чьи мозги тотально промыты украинскими геббельсами. До киевлян и жителей Украины. Прости Господи – они и, правда, разума лишились…

Я твердо верю, что с Божьей помощью мы одолеем нечисть поганую, и воспрянут земли русские в единстве.

С нами Бог!»

_____________________

Новороссия, май-июнь, 2014 год